Война у каждого своя

Сколько бы не спекулировали на теме Великой Отечественной войны политики и как бы не использовали в своем прикладном мифотворчестве великие подвиги советских солдат некоторые «деятели искусства», настоящую правду о той войне мы можем узнать только из уст ее очевидцев и участников, которых, к сожалению, с каждым годом становится все меньше. Рассказанных ими историй – тысячи, и каждая показывает события 19411945 годов в новом, ранее неизвестном свете.
В канун Дня Победы «ИТ» попросил поделиться воспоминаниями о тех годах троих запорожцев – фронтовика, освобождавшего родную землю, остарбайтера, угнанного на работы в Германию, и жителя оккупированных территорий, узнавшего, что такое немецко­нацистский «новый порядок».  

– Константин Максимович, где Вы находились, когда впервые услышали о начале Великой Отечественной войны?

– В тот день на полях шла уборка хлебного урожая, и я возил работающим бригадам бочку с водой. На улице стояла невыносимая жара. Когда я подошел ближе, меня сразу насторожили заплаканные женщины, которые прекратили вязать снопы и собрались вокруг председателя. Он­то и рассказывал всем о начале войны. Чтобы подбодрить приунывшую бригаду, председатель прочитал вслух письмо одного нашего колхозника, которого призвали служить на границе месяца два назад. Новоиспеченный солдат уверял, что позиции Советской армии отлично укреплены и мирным жителям бояться нечего. Тогда это нас немного успокоило.

Настоящий страх я почувствовал только спустя две недели, когда на токмакском заводе загудели сирены и вокруг стали кричать: «Воздух, воздух!». Это была первая бомбежка в моей жизни. Я поднял глаза в небо и насчитал целых 12 самолетов, которые летели атаковать военный аэродром, расположенный неподалеку. Тогда мы еще не умели обращаться с бомбами. Поэтому, когда один снаряд попал в стену здания и не разорвался, местный милиционер, разгоняя толпу зевак, отправился его осматривать… с пистолетом, я же тем временем носился по полю и собирал в карманы горячие осколки снарядов, чтобы похвастаться ими перед друзьями.

– Когда началась война, Вы были еще совсем юны... Почему решили отправится на фронт вместе с солдатами?

– Как только в нашей деревне остановился отступающий тыловой автобат восемнадцатой армии, у меня сразу появилась идея ехать с ними. На тот момент мне было всего пятнадцать лет, а в армию брали только с восемнадцати. Тем не менее я хитростью уговорил комиссара автобата взять меня в дорогу, чтобы якобы довезти до села Черниговки в Запорожской области, где жила моя мачеха с родственниками. Проезжая мимо родных мест, я даже мельком увидел сестру с портфелем, идущую из школы, и бабушку у колодца. Мое сердце затрепетало, но я никому не сказал, что это и есть моя родина, потому что твердо решил попасть на фронт.

– Неужели Вы в пятнадцать лет не боялись смотреть смерти в лицо? Ведь фронт мог стать Вашей могилой…

– Как и любой подросток, я хотел быть героем. И эта мысль приглушала мой страх. Я пошел защищать свою страну, хотя мог бы на нее обидеться. Дело в том, что моего трудягу отца несправедливо репрессировали изза халатности на 12 лет на Дальний Восток.

– Как Вам удалось осуществить задуманное и дойти до линии фронта?

– В этом мне помогли… слезы. В то время я работал на авиационном заводе в Тбилиси охранником. Когда никого не было, я тайком садился за штурвал военного самолета и представлял себя летчикомистребителем. Постоянно продолжал попытки проникнуть на фронт. Но мне все время отказывали: то броня, то не хватило 1 см роста до нужного – 150 см. Причем врач, похожий внешне на Ленина, определял это просто на глаз. Тогда я плакал впервые. В отчаянии я решился написать письмо самому Сталину. Вскоре пришел ответ, и меня отправили в «учебку» запасного полка связи на полгода. А тут в маршевой роте один армянин, отец четверых детей, просил оставить его в тылу, мол, у меня четверо детей, не отправляйте на верную гибель. Это был мой шанс. Слезами я вымолил у ротного разрешение поехать вместо армянина. Так и оказался на фронте.

– Как Вы получили свое звание ефрейтора?

– Когда наш батальон повезли через всю Украину в город Сарны Ровенской области, по пути весь эшелон разбомбили нем­цы, так что оставшиеся 70 км до передовой пришлось идти пешком. 1 августа 1944 года наш батальон форсировал Вислу, самую длинную реку в Польше. Мы получили приказ установить телефонную связь между двумя ее берегами, которые находились друг от друга на расстоянии 700 метров.

Начинаю разматывать катушку и вдруг замечаю, что течение сносит кабель. Что делать? Я не растерялся и вспомнил, что на берегу лежат ящики с 82миллиметровыми минами, которые мы готовили к переправе. Стали привязывать к кабелю мины, и они плавно ложились на дно. Именно за форсирование Вислы впоследствии мне присвоили звание ефрейтора. Кстати, если бы дело происходило на реке Днепр, то можно было бы получить и Героя Советского Союза.

– Расскажите о Ваших военных ранениях?

– Это случилось под конец войны 27 января 1945 года в польском городе Познани. У меня прямо перед глазами разорвался снаряд – обдало горячими осколками. Врачи вытащили из моего тела их не менее пятнадцати. Один из осколков до сих пор под виском остался, в память о былых сражениях. После ранения меня доставили в госпиталь и хотели… отрезать ногу изза развивающейся гангрены. Женщинахирург, которая извлекала осколки в операционной, мне так и сказала: «Будешь орать – останешься без ноги, имею право!». К счастью, все обошлось. В госпитале я пролежал до февраля, а затем с незажившими ранами был снова призван на фронт. Просто в то время немецкая сторона прижала американский второй фронт к океану, и Черчилль попросил Сталина ускорить наступление на Берлин.

– Как Вам удалось после возвращения на фронт переквалифицироваться в артиллериста?

– После госпиталя меня отправили на передовую под Одер, в восьмую армию Чуйкова, в запасной артполк. Тутто я впервые и познакомился с пушкой поближе. Двухнедельные учения провели на 76миллиметровой гаубице времен гражданской обороны – и срочно в бой с батареей 122миллиметровых пушек. Весила каждая из них аж 3600 кг, каждый снаряд по 16 кг. Во мне же к тому времени весу было всего 46 кг. И вот беру я в руки один из смертоносных снарядов, а он скользит, обмазанный солидолом. Прижал его к животу, кое­как дотащил до пушки. Начинаю заряжать, а он выпадает. Слышу уже крики командира орудия сержанта Гусева: «Все уже сделали три выстрела, а мы ни одного!». А мне ведь никогда ничего подобного в руки брать не приходилось. Даже не знал, что с пушки колпачок снимать надо. Выругавшись, сержант пришел мне на помощь. Вместе мы кое­как выстрелили.

Откат у пушки оказался целых три метра. Пока я летел – ободрал себе локти и колени. Так тяжело осваивалась профессия артиллериста.

– Как прошли последние месяцы войны?

– Через несколько дней нас ожидала смена позиций. 58 км от Одера до Берлина я прополз попластунски. Столица Германии встретила нас во всей своей разрушенной красе. Сразу же бросилось в глаза то, что все дома здесь были строго шестиэтажные. Среди них не было ни одного уцелевшего. Немцы со всех квартир повытаскивали металлические кровати и поставили их посреди улиц, чтобы загородить проход русским танкам к Рейхстагу. Но мы все равно до него добрались по дворам. Здесь нас ожидала ужасная потеря – снайпер со второго этажа Рейхстага поразил пулей в лоб командира нашей роты – старшего лейтенанта Родионова.

Известие о капитуляции Германии застало нас 8 мая под Дрезденом, столицей Саксонии. Тогда, кстати, и случилась интересная история: у нашего «студебеккера» (американская модель военного автомобиля – авт.) с пушкой на хвосте не было стекол. Едем мы по ровной дороге, полный кузов снарядов. На них сверху восседаю я. И тут вдруг оказывается, что у машины не работают тормоза. Водитель, чуваш по национальности, тут же принял не совсем Соломоново решение и въехал на полном ходу в идущую впереди пушку. Так и встретили победу!

Валентин Мещанинов: «Лучше сторожей огородные участки немцев охраняли расставленные там виселицы»  

Запорожец Валентин Мещанинов начало войны встретил, будучи 11летним подростком. Немецкую оккупацию, несмотря на давность событий, бывший житель поселка Первомайского помнит хорошо – слишком много страшных событий случилось в те годы.

– Что происходило в Запорожье, когда на пороге города появились нацисты?

– Было очень много неопределенности – когда немцы в августе 1941го атаковали Запорожье, никто толком не знал, куда они успели прорваться и что нас всех ждет. От Днепра и тогдашнего Нового Запорожья была слышна канонада, и в то же время нам приказывали не поддаваться панике. Еще всех ошеломил взрыв ДнепроГЭСа: в районе нынешней «Волны» у нас были пасеки, их смыло водой. Из города на восток ушло много беженцев – говорили, их было до 80 тысяч. Когда немцы осенью 1941 года форсировали Днепр и захватили левобережное Запорожье, не все наши войска, наверное, успели отступить и попали в окружение – 
мы с друзьями ходили смотреть на места боев в районе Ореховского шоссе и видели поле, усеянное убитыми в наших серых шинелях.

– Какой «новый порядок» установили немцы в Запорожье?

– Больше всего запомнилось то, что за воровство, саботаж и подобные преступления наказанием было одно – смерть. Около кинотеатра Ленина на нынешней площади Свободы, куда мы до войны бегали смотреть кино, иногда проходили повешения – до сих пор помню парня, казненного на виселице за украденную с огорода тыкву, которую ему привязали к груди. Немцы выделили многим землю под огороды, чтобы население могло как­то прокормиться, а свои участки они оставляли без охраны – лучше сторожей их охраняли расставленные там виселицы. Оккупанты пытались организовать на разрушенных заводах производство для армии, но постоянно сталкивались с диверсиями. Еще снова учредили Рождество и Пасху как государственные праздники – наша семья была верующей, и мы могли без страха отмечать их. В городе работали какие­то школы, но мы, дети с окраин, туда не ходили. Не стеснялись немцы и реквизировать продукты у населения – заходили во дворы и, как показано в фильмах, стреляли в кур и забирали их с собой. Когда мы, подростки, однажды пасли коров на месте бывшего аэродрома (сейчас там находится Космический микрорайон), из проезжавшего мимо немецкого грузовика вышли солдаты, загнали в кузов одну из коров и уехали. Нам было очень обидно, но что мы могли сделать?

– А было желание устроить какой­то саботаж?

– Когда на Ореховском шоссе (нынешняя улица Космическая) останавливались колонны грузовиков, нас так и подмывало что­то перерезать или сломать. Мы видели, что вдоль колонны прохаживается только один охранник, но не могли решиться, потому что знали, что за это бывает. Да и некому было нас организовать по примеру «Молодой гвардии», хотя мы знали, что и в городе, и в плавнях действуют партизанские группы.

– Подпольщикам удавались серьезные диверсии?

– Они портили оборудование, браковали производство, передавали разведданные в армию. В 1943 году во время налета нашей авиации разбомбили кинотеатр где­то в районе Шестого поселка – там как раз собралось очень много немецких солдат и офицеров, почти все погибли. Говорили, что бомбили именно «по наводке» подпольщиков. Многих из них казнили – иногда немцы расклеивали листовки с объявлением о том, что рассекречена и расстреляна очередная группа саботажников и что такая участь ждет всех.

– Как запорожцы относились к немцам и наоборот?

– У многих не было времени думать об отношении к немцам – они думали больше о пропитании и выживании. Например, как наша семья, где было шестеро детей. В основном их, конечно, ненавидели за жестокость, грабежи, хотя больше, чем немцы, зверствовали полицаи – их ненавидели и считали предателями все. Многие пытались как­то нажиться на новой власти – покупали у оккупантов еду или одежду и потом спекулировали ими. Помню, в 1942 году нем­
цы организовали какой­то бал для офицеров в нынешнем ДК «АвтоЗАЗ» – военных Вермахта там сопровождали запорожские девчата. На нашей улице жила одинокая женщина, которая при отступлении немцев ушла вместе с ними. В личном плане нацисты относились к нам в основном с презрением, воспринимая население оккупированных территорий как дешевую рабочую силу. А о массовых казнях и говорить нечего. Все мы слышали о расстрелах евреев, которые происходили в районе нынешней Опытной станции и восточной окраины Космического микрорайона. Эти люди, которых собирали у нынешнего краеведческого музея якобы для отправки на полевые работы, знали, что их ждет, и спокойно смотреть на эти колонны было невозможно. Было много детей, стариков – всех их потом убили. В 1943м многих расстреливали, наверное, чтобы оставить после себя пустыню. Так, например, моего дядю в конце лета погнали рыть окопы, и он, как и многие, не вернулся.

– Как проходило освобождение города?

– В конце лета недалеко от нашей улицы на шоссе установили зенитку – иногда слышали, как она охотится за нашими самолетами. Кажется, никого не сбила. А сам штурм, произошедший в ночь на 14 октября, все пытались пересидеть в безопасных местах. Была очень громкая канонада, земля дрожала, а у нашего дома каким­то шальным осколком сбило дымовую трубу. Когда все стихло, мы с друзьями пошли посмотреть, чем все закончилось. Вся земля была в следах от снарядов, многие дома были разрушены, а рядом с нынешним кинотеатром «Космос» мы нашли уничтоженный немцами танк Т34. Конечно, полезли смотреть, откинули люк, а там – 
обгоревшие тела наших танкистов. Еще издалека наблюдали, как наши «Катюши» обстреливали нацистов, засевших на Правом берегу, – такой грохот стоял. Бои затихали и разгорались с новой силой, когда советские войска форсировали Днепр, – у наших там были очень большие потери.

Михаил Лучка: «В Германии жарили блины на трансформаторном масле»

83летний запорожец Михаил Лучка половину войны провел в Германии, по ту сторону линии фронта. Михаил Романович был одним из остарбайтеров – так во время войны называли людей, которые были угнаны из стран Восточной Европы в качестве неоплачиваемой рабочей силы.

– Михаил Романович, вспомните, как для Вас началась война?

– В воскресенье, когда я с друзьями гулял возле церкви в селе Бучач Тернопольской области, где­то в десять часов в воздухе загудели военные самолеты, летевшие бомбить железнодорожный мост невдалеке. Мы с ребятами очень испугались. Никто не объявлял о том, что началась война, – мы сами догадались.

Уже через три дня, когда советские войска начали отступление, немцы въехали в наше село. Причем нас тогда поразило, что весь батальон фашистской разведки передвигался… на велосипедах, а за ними катились танки.

Немцы сразу же начали требовать у местных жителей скот и зерно. Помню, приходил к нам во двор один из них с пистолетом, хотел забрать единственную корову. Но я и трое моих братьев с сестрой обняли ее со всех сторон и начали плакать. Страха не чувствовали, больше боялись голода, чем оружия. Немец же сострадательный попался, выстрелить так и не решился. В общем, корова осталась с нами.

– Когда всех жителей села вывезли в Германию?

– Уже почти под конец войны. В 44м году с востока активно подпирала Советская армия, и немцы стали отступать. Фронт расположился посреди нашего села на целых три месяца. Все это время мы жили на хуторе за горой, а над нашими головами свистели тысячи пуль. Наконец 4 июня сила фашистов ослабла. В тот день немцы скакали на лошадях по хутору и сгоняли всех местных жителей палками в вагоны. Наша семья не хотела уезжать и спряталась в пшеничном поле. Но мой маленький брат, которому было всего 2 года, начал кричать от страха, и нас обнаружили…

Поначалу немцы обещали, что доставят жителей села на сотый километр, а довезли аж до Кракова, в Польшу.

Там в местном лагере, который оказался пересыльным пунктом, мы пробыли месяц. Каждое утро нас под конвоем возили работать на коксохимическую батарею, где мы вместе с женщинами разгружали уголь. Кормили плохо, от местной кухни у всех крутило желудок. Немцы «угощали» остарбайтеров кашей из брюквы. Причем даже такую скудную еду могли получить только те, кто приходил за ней самостоятельно. Люди, у которых не хватало сил передвигаться, оставались голодными. На двухлетнего брата каши не выделяли вообще, поэтому приходилось делиться с ним нашими скромными по размеру порциями.

Позже всех жителей села расформировали и отправили по разным немецким городам. Мы с семьей продолжали держаться вместе и попали сначала в Брацлав Винницкой области, а уже оттуда в немецкое село Гимберг, восточную Пруссию, где оставались до конца войны.

– Расскажите о своей жизни в Германии.

– Нас привезли в большое хозяйство, порядком пятисот гектаров на реке Одер. Сам хозяин земли жил где­то под Берлином, за нами же присматривали два его помощника. Немецкий язык я знал еще со школы, поэтому с пониманием проблем не возникло. На прибывших двадцать два человека выделили всего один барак, около сорока квадратов. Он­то и стал нашим новым домом. Для того чтобы сделать его поуютнее, женщины отгораживали свой семейный угол простынями. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Каждое утро, в полчетвертого, я отправлялся на работу – пасти волов. Пленный француз, который кормил их до меня, поделился секретом: если правильно просеивать корм волов, можно было раздобыть немного муки и накормить земляков. Так я и делал.

Поэтому частенько у нас в бараке разносился запах блинов, которые женщины готовили из раздобытой муки прямо на… трансформаторном масле, так как маргарина выдавали всего 200 граммов в неделю на всех.

Еду делили поровну. Для этого один человек садился спиной к мискам, а другой указывал на приготовленные порции и спрашивал, кому они достанутся. Каждому человеку на неделю немцы выдавали всего одну хлебину. И у меня все время был соблазн съесть ее за два дня. Ночью мы клали свой кусок хлеба под голову, чтобы его не украл голодающий товарищ. Даже когда в комнате переодевались женщины, мужчины все равно думали только о еде.

– Что Вас больше всего удивило в нем­цах?

– Как только нас привезли в Германию, остарбайтеры по перрону шли босыми.
Немцы тут же начали фотографировать это со всех сторон. Я поначалу удивился – для чего это нужно? А потом увидел заголовки местных газет. Весь их смысл сводился к одному: мол, посмотрите, каких дикарей мы к вам привезли. В дальнейшем немцы так к нам и относились, как к людям третьего сорта. Бывало, подойдет ко мне один из них на поле, даст кулаком, а я потом сижу и думаю, за что получил. Один раз, увидев такую несправедливость, за меня заступился советский пленный, который работал вместе с нами. Он ударил обижающего немца граблями по спине. У того даже пиджак на две части лопнул. После этого случая русского солдата отправили в концлагерь.

– Как Вас освободили советские войска?

– В тот день мы все проснулись очень рано, потому что услышали за Одером автоматную стрельбу. Меня тут же отправили на волах – раненых немцев с поля боя подбирать. Тогда я увидел, как они перекинули через реку трос и по нему перебирались на другую сторону.

Кстати, двумя днями раньше наш прораб со своей семьей неожиданно бежал под Берлин и перед отъездом хотел забрать меня с собой. А я, чтобы встретить советские войска, зарылся в сарае в сено и просидел в нем почти сутки. Только и слышал его крики на весь двор: «Мигель, Мигель!». Вскоре после этого в Гимберг ворвалась Советская армия.

Как только пришли русские солдаты, я сразу же стал для них переводчиком. Мне выдали автомат, и мы ездили по немецким селам собирать продукты питания. На мой вопрос о том, сколько коров оставлять немцам, командир роты ответил: «А сколько они тебе оставляли? Одну? Вот и им столько же!».

То упоительное чувство победы я запомнил на всю жизнь. Но все­таки никому не пожелал бы пройти войну. И сам не хотел бы. В то нелегкое время я потерял связь со своим двоюродным братом, с которым не виделся более пятидесяти лет. Только совсем недавно наша семья вновь объединилась. Все это время брат с семьей жил в Америке и не оставлял попыток найти меня.

Полина ПОЛОЖЕНЦЕВА, Игорь ИВАНЧЕНКО, «ИТ»