ВПЕРЕД, В КАМЕННЫЙ ВЕК
Политики, экономисты, адвокаты, пиарменеджеры, финансовые аналитики, брокеры, стилисты, попзвезды, шоумены... Представителей этих и многих других профессий считают сливками общества, за ними восторженно следят неусыпные глаза камер, ослепительный свет софитов раскрашивает в яркие краски даже самые отвратительные слухи о гламурной и великолепной жизни элиты. Но наша статья не о них. Она посвящена основе, могучему фундаменту, на котором стоят хрупкие шпили жизней сильных мира сего. Этот фундамент сер и незаметен, порою даже уродлив, о нем редко говорят со знанием дела, его не увидишь на обложке модного журнала. Имя ему — промышленное производство.
Наш город родился, говоря образно, в тачках рабочих, возводивших плотину Днепрогэса, и в масштабных проектах инженеров, благодаря которым рядом с плотиной были основаны передовые заводы по производству листовой стали, кокса, алюминия, моторов и многого другого. Европа и США смотрели на это примерно такими же глазами, какими сейчас мир глядит на грандиозные стройки Китая — полными зависти и восхищения. В те времена Запорожье казалось городом будущего: век гигантомании, промышленного бума и неудержимой урбанизации аплодировал нашему городу, увидев в нем отражение своих чаяний и надежд.
Зачем я рассказываю то, о чем большинство читателей прекрасно знает? Чтобы с грустью констатировать: все изменилось. Нет, заводы остались на месте. Они даже во многом сохранились такими же, какими были тогда, в тридцатые годы (что, если вдуматься, не так уж и хорошо). Город тоже жив. Но... есть ли у него будущее?
Мастерские мира
Начнем издалека. Украина, а следовательно и Запорожье, развивается по тем же законам, что и другие регионы мира. Несмотря на различия в структурах экономики и промышленности различных стран, общая логика производства остается неизменной. Одними из основных принципов этой логики являются разделение труда и глобализация.
Хрестоматийным примером разделения труда служат булавки Адама Смита. Великий шотландский экономист однажды привел пример: один рабочий может сделать несколько булавок в день, несколько работников, каждый из которых делает одну операцию (например, затачивание), производят булавки фунтами, то есть в сотни раз больше. Сейчас в мировой экономике речь идет уже не о булавках. Чтобы сделать автомобиль, необходимо пройти длиннейший технологический цикл, включающий выплавку и прокат металла, моторостроение, изготовление мелких деталей, электроники, мебели, фурнитуры и т. д. Если делать все это на одном предприятии, на нем будут заняты миллионы людей. Всякому ясно, что такими человеческими массами эффективно управлять нельзя, и бедный же будет руководитель, которому придется вникать во все эти разнообразные производства!
Именно поэтому на крупнейшие автоконцерны опосредованно работают сотни тысяч людей, и процветание всего этого подножия айсберга зависит от того, насколько успешно пойдут дела у верхушки. А верхушка заинтересована в том, чтобы всячески снижать расходы на производство конечной продукции. Мы не раз замечали, что в некоторых странах (например, США) зарплата в 2000 долларов в месяц считается средней, а в других (например, Того) ВВП на душу населения составляет 827 долларов в год. Этот феномен не ускользнул и от внимания лидеров мировой промышленности, и те стали переносить производства из высокоразвитых регионов в экономически отсталые, с низким уровнем оплаты труда. Таким образом, глобализация подобна спруту, запускающему щупальца мирового разделения труда в самые заброшенные и бедные регионы и делающему их более цивилизованными и богатыми.
Международное разделение труда — высшая форма экономического сотрудничества, оно очень выгодно для человечества в целом. Так, маленькие Нидерланды, специализируясь на агротехнике, являются одним из крупнейших экспортеров сельскохозяйственной продукции — и это неудивительно при надоях в 6000 литров молока в год с коровы и урожайности пшеницы 76 (sic!) центнеров с гектара. Все это достигается, конечно, высочайшим уровнем механизации сельского хозяйства, селекционной работой, огромными площадями теплиц. А вот автомобили в Нидерландах практически не производят — да и зачем, если рядом есть Германия? Зачем лить сталь, если есть Китай и Восточная Европа?
Незачем. Это слово заставляет переносить важнейшие производства, ликвидировать целые отрасли промышленности, переориентировать экономики государств. Иногда этот процесс скорее похож на катастрофу: вспомним полумертвый Детройт, некогда кипящий жизнью благодаря автомобильным концернам, а теперь напоминающий Припять; вспомним страшный экономический кризис в Аргентине, которая ориентировалась на иностранные инвестиции и экспорт агропродукции, а в условиях падения спроса прогорела и погрузилась в омут беспорядков и погромов. Но все же выгоды мирового разделения труда перевешивают, потому что так булавок получается больше.
Чем люди живы
Итак, производства переносятся из богатых Европы и Америки в бедные и даже голодающие страны Азии, Африки, Латинской Америки. Но так ли это хорошо для жителей этих стран? Вдумайтесь: с Запада приходит техника, оборудование, квалифицированные инженеры, производственные ноухау, знающие менеджеры... Пока все отлично. Но что, если конъюнктура изменится вновь? Развивающиеся страны останутся с устаревшей частью разрушенного технологического цикла — иными словами, у разбитого корыта.
В самом деле, перенос промышленных мощностей в основном касается лишь наименее развитых отраслей хозяйства: грязной обрабатывающей индустрии, легкой промышленности, в которой уровень механизации остается крайне низким, и т. п. Только немногим странам удается заполучить инвестиции в производство бытовой техники, электроники, транспорта. Запад не спешит делиться своими технологическими наработками, и Китай, уже давно являясь страной с передовой экономикой, космической державой, до сих пор не может наладить конкурентоспособный авиапром: это вам не айподы клепать.
Верхушка технологической пирамиды человечества, самые прогрессивные идеи — попрежнему прерогатива стран с высокоразвитой наукой. Европа, США, Япония порождают все новые открытия и перспективные направления, в то время как государства третьего мира уныло дожевывают жвачку изобретений позапрошлого века. Благополучие стран без собственных технологий, ориентирующихся на добывающую и обрабатывающую промышленность, зиждется на песке. Конечно, даже звездолеты будут строиться из металла — но глупо рассчитывать, что строителю звездолетов будут платить столько же, сколько сталевару у мартеновской печи.
Сейчас для того, чтобы удержаться на гребне волны прогресса, стране нужно обладать мощными наработками в транспортном и тяжелом машиностроении, энергетике (особенно атомной, а лучше бы даже термоядерной), производстве новых конструкционных материалов — невероятных нанокомпозитов (лопасть винта российского вертолета Ка50 «Черная акула», сделанная из такого материала, выдерживает попадание 20миллиметрового снаряда, а «вечную» теннисную ракетку из нанокомпозита можно купить за пару миллионов долларов), медицинскими и биологическими технологиями нового века. В общемто, наша страна, хоть и сильно отстала в этих сферах, никак не может быть отнесена к третьему миру, потому что мощный задел советской науки и образования еще не растрачен до конца (или, вернее, еще не все наработки безнадежно устарели). Зато и на цивилизующее влияние Европы рассчитывать не приходится: в суровом мире научнотехнической революции каждый должен добывать знание сам, а бесплатно отдают только то, что уже никому не нужно.
Наш город находится в списке крупнейших цитаделей украинской промышленности. Каково же место современного Запорожья в мире будущего, какова перспектива города как индустриального центра на годы вперед, какая судьба может ожидать его главные предприятия? Попытаемся ответить на эти вопросы.
(Продолжение в следующем номере.)
Игорь ЩЕДРИН, специально для «ИТ»
![]() |
