Establishment - хроника настоящего - Война ефрейтора Шаповала - запорожский еженедельник, газета Истеблишмент, запорожская газета, хроника настоящего, война

Накануне 1941го

Родом я из Чунгула Токмакского района Запорожской области. Детство было трудное. Коллективизация, со всеми перекосами и перегибами, голод 1933го. В 1937 году умерла мама. Забеременев, пошла к бабке… Вскоре кровотечение усилилось, и отец повез ее в городскую поликлинику, но гинеколог отказался принять, требуя назвать фамилию «народной умелицы». Мама промолчала, так как дело было подсудное. В 5 вечера врач закрыл кабинет и ушел домой, а к утру мама истекла кровью и скончалась на руках отца под кабинетом.

Годом позже за халатность посадили отца. Он работал председателем Токмакского сельсовета (городом Токмак стал в 1938 году), был ярым коммунистом, организовал в Токмаке четыре колхоза, на его жизнь неоднократно покушались те, кому было жаль расставаться с коровкой, лошадкой… В его подчинении был секретарьбухгалтер. Весной 1938го он сдал в банк 3000 рублей, полученных в виде налога, квитанцию положил в карман и поехал в Черниговку помогать родителям сажать картофель. Утром пришел следователь и, не увидев записи о приемке денег в финансовой книге, арестовал отца. А вечером «тройка», не проведя следствия, припаяла ему 8 лет и отправила в Мелитополь, где уже под парами стоял эшелон на Дальний Восток. По дороге отец отправил кассационную жалобу, а в Новосибирске получил ответ: прокурор добавил еще 4 года.

Я же стал жить в Токмаке у родного дяди Ивана, брата отца, а младшую сестренку забрали в Черниговку дедушка и бабушка. Затем меня направили в колхоз к завхозу Мулика… Отца я встретил после войны, тогда и узнал, что еще перед ее началом его освободили и направили на охрану границы с Манчжурией.

Боевое крещение
В июле 1941 года 10 немецких самолетов прилетели бомбить Токмак. В первую очередь разбомбили военный аэродром и завод. На моих глазах самолеты пикировали и сбрасывали бомбы. Одна из них попала под стену крайней хаты и не взорвалась, а от взрыва второй был ранен поросенок, хозяйка которого плакала и просила срочно его дорезать. Я ходил возле аэродрома и собирал еще теплые осколки. Вскоре в Токмак вошел отступающий тыловой автобат 18й армии. Я приносил солдатам яблоки из колхозного сада, познакомился со старшиной Сергеевым. Однажды он сказал: «Что тебе тут делать, Костик, поехали с нами». А когда немцы вошли в Садовое и батальон на рассвете стал срочно вытягиваться в колонну для марша — я к старшине. А он и говорит: «Ты что, всерьез подумал, что мы тебя возьмем? Иди к комиссару». Я к комиссару, а тот: «Ты что, сдурел, ты же маленький». А я свое: «Дяденька, я воевать хочу, я тоже ненавижу немцев. А надо — буду убивать их». Комиссар согласился подвезти меня до Черниговки, когда узнал, что там живут мои родственники. Проезжая Черниговку, из будки видел бабушку у колодца, сеструпервоклассницу, возвращавшуюся из школы. Сердце сжалось, но я ни слова им не сказал. За Черниговкой автоколонну сильно бомбили немцы, и после этого Сергеев согласился взять меня с собой, подобрал мне военную форму.

«Мы еще вернемся в Запорожье»
Почти год я ездил с автобатом. Много раз меня пытались отправить из армии. А 23 февраля 1942 года в селе Талое я принял военную присягу! Затем армия отступила в Туапсе и заняла оборону. Но я хотел воевать. В августе 42го прочел в газете, что идет набор комсомольцевдобровольцев для высадки на Малую Землю. Уговорил принять меня в комсомол. Но билет надо было получать в политотделе 18й армии. Я туда — а там уже семь человек в очереди стоят. В блиндаже сидели трое, и тот, что с четырьмя «шпалами» на погонах, посмотрел на меня и спрашивает: «А ты откуда, малыш?» Я забыл сказать, что я из 595го автобата, и ляпнул: «Я из Запорожья». А он задумался, потом поднял голову и говорит: «Да, сынок, тяжело. Но ничего. Мы еще вернемся в Запорожье! Мы еще такую жизнь создадим!» Эту идею он вложил мне в голову на всю жизнь.

Тбилисские маневры
На Малую Землю я так и не попал: скосила тропическая малярия. Хорошо, что в кармане появился документ — комсомольский билет. Из армейского госпиталя меня отправили в Сочи, где я еще полгода, до марта 1943го, лечился. За это время фронт уже пошел обратно, а меня все трясла малярия. Затем меня направили в Тбилиси, в батальон выздоравливающих. Я, конечно, поехал в другую сторону, в Туапсе, но автобат, оказалось, уже воюет на Тамани. Пришлось сесть в теплушку и ехать в Тбилиси. Там военкомат направил меня на авиационный завод, эвакуированный из Таганрога. Охранял готовую продукцию — истребители — и даже садился за штурвал самолета. Не раз просился на фронт, но не брали: то броня, то ростом меньше 150 сантиметров. В то время шофера гоняли «Студебекеры» из района Персидского залива, но там нужны были опытные водители. И тогда я написал письмо Сталину. Вскоре пришел ответ, и меня отправили в «учебку» запасного полка связи, где надо было полгода учиться. А тут в маршевой роте, уходящей на фронт, один армянин просил оставить его в тылу, мол, у меня четверо деток. А маршевая рота – это верная смерть. И я уговорил ротного взять меня вместо армянина. И повезли нас через всю Украину в город Сарны. В пути наш эшелон разбомбили, и до передовой шли 70 км пехом.

Ефрейтора получил за Вислу
В ночь на 1 августа 1944 г. наш батальон форсировал Вислу. Командир отделения получил приказ установить телефонную линию связи с левым берегом реки, шириной более 700 метров. Начинаю разматывать катушку — и вижу, что течение сильно сносит кабель. Что же делать? Вспомнил, что на берегу лежат ящики с 82миллиметровыми минами, готовые к переправе. Грузим несколько ящиков в лодку — и вперед. Через какоето время привязываю к кабелю мину, и она спокойно ложится на дно реки. Не быстро, но надежно. За эту «минную» линию связи я получил благодарность комвзвода, а к празднику Великой Октябрьской революции мне присвоили звание ефрейтора. После форсирования Вислы мы ушли на запад, оставив линию связи для других частей.

В октябре 1944го был весьма забавный случай. Под огнем врага я должен был проложить кабель через болото, шириной с полкилометра. Изза плотного огня немцев за день было более 30 повреждений линии связи. Все устали, ждем вечера, чтобы хоть чуточку перевести дух. И вот в 10 часов вечера звонят из передовой части батальона, выдвинувшейся километра на три, и докладывают: «На конце деревушки нашли схрон с продуктами и жарим блинчики». А я голодный лежу в окопчике, наполненном болотной грязью. Вдруг вижу: надо мной зависло колесо какойто телеги. Поднимаю голову — а это немецкая одноконная повозка с двумя котлами полевой кухни застряла. Управляет ею пожилой безоружный немец. Увидев меня, он упал на колени и стал чтото лепетать. Я мгновенно оцениваю ситуацию, а вместе с ней и содержимое котлов. К огромной радости, в одном котле оказалась гречневая каша с мясом, в другом – горячий чай. Я тут же кричу своим что есть духу: «Кухня, братцы!» Мы быстренько все опустошили, сказали немцу «данке шён», вытащили повозку и отправили шокированного кашевара к своим.

Звериное лицо войны
В начале 1945го на подступах к Познани уже мы устроили немцам кашу. Войска 1го Белорусского фронта за две недели прошли с боями 585 километров и уничтожили 875 тысяч солдат и офицеров противника. Полегло много и нашего брата. Перед глазами до сих пор стоят горы немецких трупов, размазанных нашими танками: живыми не брали. Нам каждый день читали приказ Сталина, что за расстрел пленных неизбежен расстрел. И не действовало. Все равно стреляли. Я видел жуткую сцену. Мы решили заночевать у одного полякастарика. Ночь была морозная и лунная. Вижу — мужик чтото заносит в хату. Я присмотрелся и остолбенел. Он нес ноги расстрелянных в его палисаднике немцев, мерзлые, обрубленные до колен, в теплых бурках. А мы тоже за ними охотились. Я за ним в хату — а там полная печь этих ног: отогреваются, чтобы легче было бурки снять. Перехотелось нам и есть, и спать. Вот какое лицо было у той жуткой войны.

Не остались в долгу и немцы, хотя уже и были деморализованы, бродили табунами по лесам. Целый месяц они удерживали Познань. Однажды они пропустили наши танки вперед и расстреляли связистов, пехоту, саперов в упор на берегу Варты. В эту крепость с помощью реактивных установок «Андрюша» мы забрасывали 150килограммовые снаряды. В Познани был ранен и я. Немцы нас встретили оружейным огнем, а тут еще и «Мессеры» налетели. Прямо перед глазами разорвался снаряд, и меня обдало осколками. Всего их попало в меня более 15 штук. Один до сих пор под виском сидит. Пока меня неделю везли из медсанбата в Лодзь, моя нога стала как бревно, синечерного цвета. Начиналась гангрена. В операционной женщинахирург шприцем начала искать осколки методом тыка. Мне было так больно, я так орал. А она говорит: «Будешь орать — отрежу ногу. Я имею на это право: у тебя гангрена». Затем она, видимо, усыпила меня морфием, вырезала все осколки.

Огонь, батарея!
В госпитале пролежал февраль и март, а 2 апреля меня досрочно отправили на передовую, на Одер, в 8ю армию Чуйкова, в запасной артполк. Утром, показав лишь 76миллиметровую пушку на деревянных колесах, времен гражданской войны, срочно бросают нас на Кюстерен. Привели меня в батарею штурмовых 122миллиметровых гаубиц. Снарядище — его поднять тяжело, затвор — еле открываю, а уж с боевого взвода снять, чтобы гахнуло, не поможет и хороший обед. Весь расчет погиб, остался один командир орудия, и меня, доходного после госпиталя, дают ему в помощники. Стоим на передовой, и вскоре звучит команда: «Заряжай!» Я открываю ящик, пытаюсь взять снаряд, а он весь в масле, скользкий, его бы вытереть чемто, но нечем, а сержант кричит: «Гони его в ствол, какой есть!» Я его туда — а он обратно, выпадает из рук, да еще ведь и страшно: ничего подобного я в руках не держал. «А колпачок снял?» А я даже не знаю, где этот колпачок. «Он на носу, зубами его срывай!» Словом, загнал я снаряд с горем пополам. А тут уже и команда: «Огонь, батарея!» Тяну за шнур в палец толщиной, чтобы снять затвор с боевого взвода, а не получается. Я наматываю его на руку, упираюсь ногами в огромную станину гаубицы и таки произвожу выстрел. А меня, привязанного шнуром, так бросило, что еле очнулся: откат у пушки, весом в три с половиной тонны, — три метра! Вот так я стал артиллеристом. Эту нашу пушку перевозил «Студебекер», кузов которого был до отказа набит снарядами. Однажды на ночном марше шоферу понадобилось чтото поправить в двигателе. И только он лег на крыло — смотрю: трое молодых заросших немцев наставили на нас автоматы. К счастью, с огромным трудом нам удалось спасти пушку и авто.

Штурм Рейхстага
С этим огромным орудием мы вошли в Берлин. Нам дали в помощники двух пленных – румына и мадьяра, а нашей целью был Рейхстаг. Но по узким улочкам Берлина «Студебекер» не мог тащить орудие, и к нам приставили пехотинцев. Последней нашей целью было окно Рейхстага на втором этаже, из которого бил снайпер. Немцы уже сдавались, а он продолжал «собирать урожай». Мы получили приказ стрелять прямой наводкой по снайперу. Однако 10 наших снарядов так и не подавили огневую точку врага. Тогда командир роты, Герой Советского Союза старший лейтенант Родионов решил поразить его из пистолета, но стоило ему высунуть голову, как пуля попала ему прямо в лоб. Чуть позже мы поймали этого стрелка: им оказался власовец…

4 мая наш полк отправился маршем на Дрезден, где немцы продолжали сопротивляться. Весть о капитуляции Германии застала нас 8 мая под столицей Саксонии… В 1947 году нам объявили, что мы должны отслужить еще три года срочной службы… А праздник 9 Мая я бы переименовал в День памяти и скорби.

Война ефрейтора Шаповала

другие материалы по теме: