Однако следует заметить, что 1937-й год приобрёл свою печальную славу благодаря тому, что в этот период было арестовано наибольшее количество видных партийных, государственных и военных функционеров. Врагами народа массово объявляли вчерашних вождей революции и героев гражданской войны. Кроме того, в тот год в жернова НКВД попали многие известные представители творческой интеллигенции. Именно засилье громких имён в делах об измене Родине и придало 37-му трагическую нарицательность, сделав его символом и олицетворением ужасов сталинской тоталитарной машины. По прошествии 70 лет мы имеем дело не столько с документальными свидетельствами, сколько с так называемым «мифом 37-го». Этот миф складывается из многочисленных историй, апокрифов, баек и анекдотов. Надуманность большей части из них видна невооружённым глазом, но некоторые, несмотря на гротескность и гиперболизированность, несут отпечаток подлинных событий тех времён. Ведь за любой легендой, пусть даже самой невероятной, всегда стоит правдивая история.
Групповой портрет эпохи
Фельетонист газеты «Правда» Рыклин рассказывал:
- В начале 30-х годов состоялась встреча советских журналистов со Сталиным и другими руководителями партии и правительства. Я был на этой встрече. В конце её мы коллективно сфотографировались. На фото я стоял рядом с вождём.
Шли годы, и шли аресты. Хранить фото врагов народа было небезопасно. И я начал резать. Я брал в руки ножницы и отхватывал сначала по одному члену ЦК и руководителю на два-три журналиста. Потом репрессии стали более массовыми, и я отрезал больше людей на снимке. Вожди и журналисты постепенно исчезали с фото. В конце концов остались только Сталин и я. После ХХ съезда я отрезал Сталина и остался один.
Страшный 1937-й год начался гораздо раньше, по крайней мере, еще лет за десять. Первыми жертвами сталинских чисток стали так называемые «буржуазные инженеры-вредители» — технические специалисты, которые получили образование ещё при царизме. Клеймо «враг народа» ещё не вошло в массовый обиход, пользовались более мягким определением – вредитель — из сельскохозяйственной терминологии. Буржуазные вредители были обнаружены во всех сферах жизни, науки, культуры, производства. Когда, казалось бы, все явные враждебные элементы были арестованы и приговорены (некоторые – к высшей мере наказания), и можно было вздохнуть спокойно и продолжать строить социалистическое государство, органы госбезопасности только вошли во вкус. Стало очевидно, что социалистическому строительству мешают не только старорежимные деятели, но и некоторые товарищи по партии. Например, товарищ Лев Троцкий (Бронштейн), создавший к концу 20-х годов реальную политическую оппозицию правящему режиму. Троцкого пришлось изгнать за пределы СССР, а его последователей – отправить в ГУЛАГ, на великие стройки социализма. Или вот товарищи Зиновьев и Каменев – то примыкавшие к Троцкому, то пресмыкавшиеся перед Сталиным. Их обвинили в измене Родине, заговорах против власти, судили показательным судом и в итоге расстреляли. Затем наступил черёд таких товарищей, как Бухарин – «любимчик партии» по определению Ленина, Рыков – бывший глава Советского правительства, Тухачевский и Блюхер – «военачальники, снюхавшиеся с японо-немецкой полицейской охранкой»…
Но ведь это только сливки: все эти товарищи тянули за собой десятки людей калибром поменьше и званием пониже, которые, в свою очередь, обрастали тысячами жертв не на шутку разошедшихся «органов». Сами «органы» тоже пострадали: руководитель чисток 1934-36 гг. Ягода попал под пролетарскую секиру в 1937-м; его последователь Ежов был расстрелян в 1940-м; сменивший Ежова Берия (со своими коллегами Меркуловым и Абакумовым) были уничтожены в 1953 году после смерти Сталина.
В общем, досталось всем. Точнее, не всем, но многим. Некоторые товарищи, умевшие проходить между капельками и в самый сильный дождь оставаться сухими, выжили. И основной причиной их живучести следует назвать отсутствие властных амбиций, а не подхалимаж в адрес Сталина. Бухарин с Зиновьевым подхалимничали не меньше Микояна с Хрущевым. Однако Микоян знал своё место, сидел и не высовывался: редактировал «Книгу о вкусной и здоровой пище» и поил пролетариев ячменным кофе. А функционеры подобные Зиновьеву отчаянно претендовали на верховную власть, завидуя положению «кремлёвского горца». Но, по выражению Ленина, «страшно далеки они были от народа». Вот народ не принял и отринул их от себя.
«Знакомство в камере»
Посадили в камеру трёх человек. Они знакомятся, спрашивая друг друга: «За что сидишь?»
- Я за то, что ругал видного партийного деятеля Радека.
- А я за то, что поддерживал Радека.
- А я – Радек.
Авторство этого анекдота приписывают самому Карлу Радеку. Этот партийный функционер из высшего эшелона власти никогда не скупился на остроты и рискованные шутки. Видимо, расплатой за такую живость ума послужило граничащее с абсурдом обвинительное заключение. Радека в нём называли руководителем троцкистского центра, изменником Родины, диверсантом, вредителем, шпионом, террористом и пособником фашизма одновременно. В самый разгар ежовщины 1937 года Радек был приговорён к 10 годам заключения. Можно сказать, что ему, в отличие от его так называемых подельников, повезло – практически все они были приговорены к смертной казни. Впрочем, сам Радек недолго наслаждался жизнью – в конце 30-х пропал без вести в лагерях.
Его история вполне типична для представителей партийной верхушки тех лет. Высокое положение и причастность к власти абсолютно не гарантировали их от 58 статьи УК СССР (измена Родине). Каждый из них, даже доблестные герои, Маршалы Советского Союза Тухачевский и Блюхер, ходили под чекистской пулей. Заслуги перед революцией и социалистическим государством полностью нивелировались перед лицом репрессивной машины. Арест, допросы, обвинение и приговор несомненно стали неожиданностью для Рыкова и Постышева, Косарева и Антонова-Овсеенко, Куна и Раковского.
Некоторые партработники, впрочем, не полагались на предполагаемую неприкосновенность. Наверное, хорошо развитая интуиция и способность сопоставлять факты и приходить к определённым выводам, подсказывали им, что арестов не избежит никто. Эти люди – Гамарник, Орджоникидзе, Томский – воспользовались шансом закончить игру на своих условиях. Единственным способом избежать ареста и заключения стало для них самоубийство.
«Заявление»
Товарищу Сталину (лично)
от врага народа Рабиновича,
проживающего на Лубянке.
Заявление
Прошу расстрелять меня по собственному желанию.
Рабинович.
В тюремной камере у многих партийцев появилась возможность наконец-то письменно покаяться во всех приписываемых им чёрных делах. Канцелярию Верховного Совета забрасывали покаянными письмами, в которых заключенные молили советский народ о прощении и помиловании. «Прошу Президиум Верховного Совета о помиловании. Я глубоко виновен перед социалистической Родиной, и преступления мои безмерны. Я сознаю всю их глубину и весь их позор… Я стою на коленях перед Родиной, партией, народом и его правительством… Я считаю приговор суда справедливым возмездием за совершённые мною тягчайшие преступления против социалистической Родины… У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было бы расстрелять десять раз… Но я считаю, что в случае помилования могу оказаться полезным стране», — так писал в прошении о помиловании Николай Бухарин, бывший член Политбюро, бывший редактор «Известий», осуждённый за измену и шпионаж. Эта отчаянная попытка воззвания к бывшим друзьям и соратникам была его последней надеждой.
Однако известно и другое его письмо, созданное в тот же период. Оно было адресовано «будущему поколению руководителей партии» и обнародовано после окончательной реабилитации Бухарина в 1988 году. «Ухожу из жизни. Опускаю голову не перед пролетарской секирой, должной быть беспощадной, но и целомудренной. Чувствую свою беспомощность перед адской машиной, которая, пользуясь, вероятно, методами средневековья, обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно… Никогда я не был предателем, за жизнь Ленина без колебаний заплатил бы собственной. Любил Кирова, ничего не затевал против Сталина…» Спорным остаётся вопрос, в котором из документов Бухарин писал правду. Наверное, историкам ещё придётся поломать над этим головы. Тем не менее, даже униженно-покаянный тон письма к Верховному Совету не спас Бухарина от расстрела. На бумаге он был готов умереть десять раз, но хватило и одного.
«Родство душ»
Театральный критик Мацкин рассказывал:
- Сталин смотрел постановку «Отелло». Главную роль исполнял Остужев. После спектакля руководство театра попыталось узнать мнение вождя об этой работе. Сталин долго молчал, потом сказал: «А этот, как его там, Яго – неплохой организатор».
Пока в ЦК одна за другой летели головы, и вчерашние соратники и друзья свидетельствовали друга против друга на показательных процессах, простой народ тоже был активно вовлечён в репрессивный круговорот. Беспрецедентное доверие к любого рода доносам (реакцией на практически любой донос был немедленный арест) породило ужасное по своей природе и форме интриганство. Сигналом в соответствующие органы расправлялись с личными врагами, соседями по коммуналке, любовниками супругов, неугодными начальниками и подчинёнными. В каждом коллективе рабочих и служащих, в каждой студенческой группе был свой, чуть ли не официально признанный стукач. Нередкий случай той эпохи: в компании довольно близких знакомых человек мог рассказать смелый политический анекдот. После расставания и заверений в искренней дружбе и преданности рассказчик тут же бежал в соответствующие органы раскаиваться в столь необдуманном поступке, а заодно и превентивно донести на всех знакомых, обвинив их в недостаточной бдительности по отношению к распространению опасных анекдотов. И очень часто случалось так, что человек мог застать в кабинете у следователя всю компанию, дружно дающую показания против него.
Хуже всех, однако, приходилось семьям арестованных и «врагов народа». Перед ними был тяжкий выбор – или отречься от непутёвого родственника, сменить фамилию и постараться сохранить шаткое существование, или не отрекаться, но вкусить все прелести своего положения – увольнение с работы, обструкции со стороны окружающих, возможно, и преследования в судебном порядке.
О поэтах
Сталин: если бы товарищ Пушкин жил в России не в XIX, а в XX веке, он всё равно бы умер в 37-м году.
1937-й ассоциируется не только и не столько с именами партийных функционеров, сколько с теми представителями советской творческой интеллигенции, которым не довелось его пережить. Вообще, 30-е стали для советских писателей своего рода экзаменом на гражданскую зрелость. Граждански созревших сочинителей не трогали, поскольку они всячески воспевали не только советскую власть и лично товарища Сталина, но и доносили на своих не слишком бдительных коллег и собутыльников. И ведь делали они это, в большинстве своём, не со зла, а наоборот – пытаясь помочь оступившемуся товарищу. Граждански созревшие писатели смогли уцелеть в 30-х, но 40-е и 50-е годы их изрядно потрепали. Кто-то умер от слишком нервной обстановки, кто-то был ошельмован соратниками. Но в целом официальные советские писатели являли собой дружный и слаженный коллектив придворных шутов, чьи произведения нынче без скуки читать невозможно.
Тех же, кто не совсем созрел и не сумел стать достойным гражданином страны Советов, приходилось одёргивать и наставлять на путь истинный.
Впавших в детство обэриутов карательные органы арестовывали поодиночке, и наивные до невозможности Хармс и Введенский бесследно сгинули: первый – в СИЗО, второй – в лагере. Заболоцкому повезло выжить в ГУЛАГе, вернуться на свободу и благополучно дожить до периода «реабилитанса». Писатели Пильняк, Кольцов, Бабель прошли все круги чекистского ада и были приговорены к смертной казни как «активные участники антисоветской организации среди писателей».
На каждого арестованного служителя муз, как правило, приходился свой Сальери. Совершенно безобидному, но не в меру талантливому и любопытному одесситу Бабелю путёвку в лубянские казематы организовал собрат по перу, средний прозаик Лев Никулин. Долго ещё полушёпотом из уст в уста передавалась едкая эпиграмма:
«Каин, где Авель?
Никулин, где Бабель?»
Показательным также является случай поэта Мандельштама. Его знаменитое антисталинское стихотворение «о толстых и жирных пальцах кремлёвского горца» наверняка не понравилось вождю. Самое интересное, что Сталин и не подумал стирать в лагерную пыль «зарвавшегося бумагомараку». Дабы оправдать себя в глазах Иосифа Виссарионовича и отсрочить нависающий приговор, Мандельштам в 37-м году пишет оду Сталину. Но, видимо, вождю пришлись не по душе гражданские метания Осипа Эмильевича, за что последний и поплатился, умерев в лагере от истощения. Вот если бы Мандельштам был последователен до конца и убедил Кремль в своей гражданской зрелости, возможно, его имя было бы в списках лауреатов Сталинской премии.
Бывший узник сталинских лагерей и популяризатор термина ГУЛАГ Александр Солженицын писал: «Когда теперь бранят произвол культа, то упираются всё снова и снова в настрявшие 37-38-й годы. И так это начинает запоминаться, как будто ни до не сажали, ни после, а только вот в 37-38-м. Не боюсь, однако, ошибиться, сказав: поток 37-38-го ни единственным не был, ни даже главным…»
Конец 30-х годов стал пиком борьбы Сталина против номенклатуры. Точнее даже, против зарождающейся тенденции к формированию мафиозно-клановых номенклатурных (или как тогда говорили – артельных) объединений. Сталин осознавал, какую опасность для государства несёт этот неизбежный процесс и наводил порядок методами, проверенными ещё в средневековье. Иосиф Виссарионович ставил на место зарвавшихся партийных баронов, не давая им набрать силу, достаточную для его свержения. На какой-то период ему это удалось, но уставшая от крови и живущая в вечном страхе ареста номенклатура в конце концов переиграла Сталина. Правда, случилось это уже в 50-х годах, после смерти «отца народов».
